Что такое коллаж для русского человека? В общем-то, сразу и не скажешь, а ведь для советского искусства это был важнейший жанр — сколько в нём было смелых экспериментов! Сложно представить искусство эпохи НЭПа без фотоколлажа Александра Родченко, Эль Лисицкого и Густава Клуциса. Однако, сегодня в массовом сознании этот жанр не закрепился. Если спросить обычного человека, что такое коллаж, он, скорее всего, представит детские аппликации, а не мощный, политически заряженный жанр. Это связано с тем, что в советский период, особенно после 1930-х годов, авангардные направления уступили место более понятному и прямолинейному соцреализму. В результате, коллаж оказался вытесненным на периферию и не стал частью культурного кода последующих поколений. Более того, современные российские художники тоже относятся к жанру весьма прохладно, а коллажисты скорее образуют нишевую субкультуру, существующую отдельно от мейнстрима.

Мы уже давно наблюдаем стабильный интерес к 20-м годам прошлого века в разных сферах искусства, поэтому лакуна на месте фотоколлажа требует особого осмысления. Может быть это оттого, что коллаж слишком часто был нагружен политической пропагандой и стал, образно говоря, «нерукопожатным»? Если же он не работал на благо Родины, то уютно чувствовал себя в коммерческом сегменте — и тут, кажется, что сам Уорхол завещал русскому художнику работать с коллажом. Тем не менее призрак пропаганды слишком пугает современного российского художника, и это можно понять. Однако Валерия Делеон эту художественную лакуну не только обнаружила, но и создала в ней многомерное художественное высказывание со спектром неочевидных идей.

Делеон точно знает, что она делает, но при этом не соблазняется тиражированием своего метода — редкая смелость по нашим временам.

На первый взгляд, работы Делеон не имеют ничего общего с конструктивистским наследием. Это впечатление — тщательно выстроенная иллюзия, маскирующаяся под внешне привлекательные и динамичные популярные образы. Они словно уводят взгляд в «слепое пятно», где можно скользить по поверхности делёзианской складки. Но если начать снимать слой за слоем эти покровы стёртых, привычных смыслов, становится очевидным, что под ними скрывается лёгкая, но предельно продуманная конструкция.

Она работает по тем же принципам, что и работы Родченко или Клуциса: ритм, композиция, взаимодействие форм и идей. Это уже не просто красочная картинка, а сложный механизм, который разгадывается только после внимательного изучения. И когда эта внутренняя структура открывается, увиденного уже не развидеть. Зритель начинает угадывать в произведениях Делеон не просто набор ярких образов, а выверенную, интеллектуальную игру, глубоко укоренённую в традициях авангарда.

Здесь хочется вывести параллель с популярным нынче образом бимбо — женщины, которая сознательно и иронично использует популярные паттерны женственности для собственного самовыражения.

Коллажи Делеон такие же романтичные, яркие, наивные, а ещё «не те, чем кажутся».

Чего стоит только метамодернистское высказывание «Главное любовь», в котором тире выразительно оставлено за скобками. Его огрызок — маленькая дверца внутрь пространства коллажа, далеко не такого романтического и легковесного, как на первый взгляд. Спрятанный от наших глаз герой скорбно обнимает себя, как одинокие персонажи полотен Кенне Грегуара. Он во тьме, одежда его напоминает тюремную робу. Приходит время поинтересоваться содержанием газетных вырезок и других документов. А там — песни и танцы. Тот, кто отвечает на вопросы анкеты, хочет петь.

Молодёжь советского союза показывает народные танцы и гимнастические номера, певцы из Киева, Уфы, Ташкента, Тбилиси… Тот самый яркий советский симулякр становится противопоставлением одинокому герою, будто отрезанному от мира. А вокруг — то ли лес, то ли каменные перспективы, тоже нарисованные и нереальные. «Сижу за решёткой в темнице сырой», только и темница здесь главным героем выдумана, и мечты несут оттенок иллюзорности, хотя и утверждают себя в печатном слове. Из этой экзистенциальной драмы мы возвращаемся обратно, к девизу «Главное любовь» — и не поспоришь.

В некотором смысле работы Делеон с гордостью можно назвать «женским искусством». И если с Родченко и Лисицким художница вступает в прямую идеологическую конфронтацию, о чем мы скажем позднее, то пиетет к наследию таких коллажисток как, например, Ханна Хёх, очевиден с самых первых её произведений. Но ещё интереснее работы Делеон, упраздняющие нарратив как таковой. И чтобы разобраться в них стоит начинать с конца, например, с подписи.

Без ложной скромности, фраза «Hey, Valerie!» располагается в пространстве композиции на самом видном месте. Мы понимаем, что это подпись художницы, однако она звучит из уст того, кто обращается с приветом. Так дерзкое «брендирование» получает альтернативную предпосылку. Или всё же не дерзкое, а, наоборот, прячется за речью неизвестного? В размышлениях о том, смелый ли это эмансипаторный жест, или же уклончивые манипуляции, мы вдруг обнаруживаем, что где-то уже видели что-то подобное. На стаканчиках с кофе? Здесь наш каталог из пронумерованных смыслов и подсмыслов рассыпается также, как композиция коллажа, порой не имеющая начала и конца. Эта фраза существует, потому что может существовать, вот и всё. Потому что можно обрезать ноги и использовать фрагменты с контрастным разрешением, можно брать любой шрифт и ту самую цветовую гамму, которую так любят застройщики.

Хотелось бы торжественно провозгласить метод Валерии манифестом художественной свободы, но это её высказывание лишено всякой назидательности — Делеон не ведёт за собой, и не пропагандирует. И этим она ставит себя в суперпозицию: как инженер-конструктор, она создаёт чистую рамку означающего. Эдакий анти-Татлин — тот отказывался от звания художника в пользу инженера, а высшей целью считал создание утилитарного. Валерия молча строит антиутилитарную конструкцию коллажа, а затем экспонирует её как идею, но не чертеж. Она выворачивает наизнанку всё то, за что современные художники коллаж презирают — пропаганда здесь дезавуирована полностью, и, в конечном итоге, только теряя смысл жанр обретает его снова.

Делеон точно знает, что она делает, но при этом не соблазняется тиражированием своего метода — редкая смелость по нашим временам. В мире, где художник обязан максимально артикулированно подать свою программу, а затем из раза в раз повторять её тем, кто выносит решение по выдаче гранта, это редкое и смелое поведение. Философ Лев Шестов в «Апофеозе беспочвенности» не раз утверждает, что с нахождением своей манеры художник перестаёт быть творцом, а становится цеховым мастером. Делеон это не грозит, она не собирается останавливаться. В этом смысле канселлинг нарратива в её работах отражает её собственную художественную свободу.

На месте зрителя хочется увидеть её коллаборацию с арт-группой «Малышки 18:22», виртуозными бимбо-художницами из Томска. Но, думается, Делеон не склонна идти на поводу у публики, так что ждём от её творчества следующего неожиданного поворота.