В эпоху, когда от художника ждут одного лица, одного стиля и одного жеста, Алексей Панкратов сознательно выбирает множественность. За его плечами — безупречный академический маршрут: бакалавриат, магистратура, аспирантура МПГУ, стажировки в МГАХИ им. В. И. Сурикова и Санкт-Петербургской академии художеств им. Ильи Репина, переподготовка в Высшей школе экономики на факультете дизайна. Он член Международного союза педагогов-художников, участник более тридцати групповых выставок — от Новой Третьяковки до частных галерей Грузии и Китая. Провел три персональные выставки (две — в государственных музеях РФ, одну — в частной галерее в Тбилиси). Работы находятся в музейных собраниях России и частных коллекциях по всему миру.

Творческий диапазон автора простирается от масляных портретов до этюдов на картоне, от цифровой живописи до китайской гохуа, от академических набросков до росписи бытовых предметов. Это не эклектика от бессилия, а осознанная стратегия художника-педагога, который показывает: искусство многолико, а замыкаться в одной манере — значит обеднять себя.

Автопортрет как загадка: шкаф вместо лица

«Автопортрет. Пустота» (2021) — работа, задающая оптику для всего творчества Алексея. Зритель, ожидающий традиционного автопортрета, видит закрытый шкаф с непроницаемыми дверцами. Художник не показывает черты лица — он показывает внешнее устройство и сокровенность внутреннего. Шкаф оказывается точной метафорой: каждый ящик или полка — роль (педагог, художник, член жюри, участник конференций, гражданин, экспонент). Тень, отбрасываемая шкафом, гораздо крупнее самого объекта; искаженная, она ложится на пустой пол. Это тень самости — то, что остается от человека, когда все социальные роли закрыты, а лицо спрятано.

Композиция построена на контрасте между строгой геометрией деревянного шкафа и пустотой вокруг. Цветовая гамма — холодные серые, коричневые, приглушенные охры. Техника масла создает фактуру дерева — осязаемую, почти тактильную. Эта материальность парадоксальным образом подчеркивает отсутствие живого тела.

Отсылки прозрачны: Магритт с его подменой объекта (трубка — не трубка, шкаф — не шкаф), Кабаков с его тотальными инсталляциями хранения. Но автор не иронизирует. В его шкафу нет советского мусора или абсурда — есть тишина и порядок. «Пустота» в названии — не отсутствие, а вместилище. Шкаф пуст, но создан для хранения. Это автопортрет человека, который определяет себя не через то, что показывает, а через то, что хранит внутри. Радикальный жест, показывающий, что за внешней корректностью академического живописца живет глубокий рефлексивный ум, способный говорить о себе через отсутствие себя.

Портреты других: традиция как этика

Портретное творчество Алексея Панкратова — самое традиционное по технике. «Портрет натурщицы» (2025) и «Натурщица» (2018) написаны уверенной рукой: точная анатомия, плотная моделировка объема. Это не психологические портреты, а демонстрация доверия к академической школе. В эпоху, когда многие считают базовое мастерство устаревшим, художник напоминает: без фундамента нет здания. В этом проявляется честность его творчества — не стесняться показывать «кухню», процесс и мастерство. Такие работы становятся манифестом педагогической этики.

Застолья и этюды: территории свободы

Иначе Алексей раскрывается там, где ослабляет контроль. «Зимние этюды» (2022) и этюды на реке Вэй (2024) — быстрые, дышащие работы. Снег, лепящийся к картону, река, написанная широкими мазками. Здесь нет отчетности — есть чистое удовольствие от живописи и ощущение «искусства ради искусства».

Еще одна территория свободы — застолья. «Деревенский обед» (2017), «Завтрак Довлатова» (2021), «На троих» (2022). Здесь пространство холста и написанный стол становятся сценой, а еда и посуда — персонажами. «На троих» построен особенно тонко: пустые стаканы, недоеденная пища, сдвинутая утварь, мерно лежащие в отдалении тапочки. Пустое застолье говорит о событии больше, чем любая фигура — прием, достойный Хоппера, но в русском изводе.

Китайские натюрморты — «Камэоса» (2022), «Хого» (2024), «Китайское чаепитие» (2024) — отражают стремление к синтезу. Плотность масла встречается с азиатской тематикой. Этот прием не всегда выглядит органично из‑за привычной легкости китайской живописи, которую заменяет пастозность масляных слоев, но именно в этом столкновении рождается подлинный интерес к данной группе работ.

Цифровая живопись: диджитал как равноправный язык

Цифровые работы художника (2021–2025) — не попытка имитировать масло, а самостоятельная территория. Он работает в планшете открыто, не маскируя гладкость мазка и возможность бесконечной правки, использует природу медиума, а не борется с ней.

В этой группе произведений автор активно работает с цветовыми пятнами, ритмическими повторами и почти орнаментальной структурой. Влияние модернизма начала XX века (от орфизма Делоне до декоративизма Матисса) считывается отчетливо. Пользуясь современными средствами, художник получает возможность тотального эксперимента и почву для оттачивания мастерства. Цифровая среда дает ему возможность пробовать себя в искусстве «без риска»: здесь он может быть и экспрессионистом, и пуристом, и фовистом.

Игра с историей: цитата как диалог

Ключевая особенность метода — сознательная перекличка с мировой историей искусства. В «Деревенском завтраке» (2014) узнается Ван Гог: рельефный мазок, экспрессивная лепка формы. В «Деревенском обеде» (2017) — Петров-Водкин: сферическая перспектива. В цифровых натюрмортах — фовисты и ранний авангард: открытый цвет, деформация предмета. В «Автопортрете. Пустота» (2021) — Магритт и Кабаков.

Автор не имитирует — он вступает в диалог с находками предшественников. Его живопись — это коллаж из исторических приемов, склеенных под искренним впечатлением. В эпоху постмодерна цитата часто становилась знаком пустоты. В творчестве Алексея Панкратова она становится знаком образованности и любви к искусству.

Гохуа: тушь, каллиграфия и диалог с тысячелетней традицией

В серии работ в технике гохуа (2025) художник обращается к традиционной китайской живописи тушью и минеральными пигментами на бумаге сюань.

Алексей Панкратов подходит к китайской традиции с редким уважением. Линии в его «Креветках» и «Хурме» поставлены уверенно: тушь ложится с нужным нажимом, форма строится несколькими точными мазками без предварительного рисунка, как и требует метод. В «Зимнем пейзаже» чувствуется работа с воздушной перспективой — дальний план растворяется в тумане, ближний проработан детальнее. Но и в этой серии главным становится не техническая корректность, а сознательный диалог с историей жанра.

«Креветки» — прямая отсылка к Ци Байши (1864–1957), знаменитому китайскому художнику, чьи креветки, написанные несколькими взмахами кисти, стали визитной карточкой гохуа. Алексей не копирует мастера, а вступает с ним в диалог: его креветки более геометричны, менее прозрачны, но столь же лаконичны. «Хурма» построена на игре слов, характерной для китайской каллиграфической культуры. Каллиграфическая надпись: «Удачи во всех начинаниях» — обыгрывает созвучие слова «хурма» (ши) и слова «дело» / «начинание» (тоже ши, но в другом тоне). Такая фонетическая игра — классический прием китайской живописи, где изображение и каллиграфия образуют единое смысловое поле. Художник не просто рисует фрукт — он загадывает шараду, доступную носителю культуры. Это уже не ученическое копирование, а работа с символическим кодом.

Важно отметить: художник не пытается переиграть Ци Байши или стать китайским мастером — он показывает сам процесс сближения: от передачи имени по звучанию до каллиграфической игры слов, от латиницы в печати до китайского псевдонима. Это не ученичество и не подражание. Это осознанная межкультурная работа, где автор остается собой — русским художником, говорящим с китайской традицией на ее языке, с акцентом, но без заискивания.

Заключение. Искусство честной множественности

Каково место Алексея Панкратова в современной художественной реальности? Это не громкое имя, не галерейный флагман, не эпатажный скандалист. Это работающий профессионал — тип, почти исчезнувший из современного искусства, но абсолютно необходимый для его существования.

Творчество Алексея Панкратова — не восхождение к единому стилю, а скорее карта возможностей. «Автопортрет. Пустота» остается ключевой работой, задающей главный вопрос: о чем искусство, если не о том, что мы прячем? Именно сакральность сокрытого оказывается самым откровенным жестом автора. В эпоху, когда каждый стремится показать свои эмоции, тело и душу, художник говорит: моя подлинная жизнь там, где все закрыто.

Быть может, это и есть ответ на вопрос, который мучает всякого, кто сталкивается с разнородным миром художника. Он не ищет одного лица, потому что знает: лицо — это всего лишь один из ящиков. А есть еще вместилище, которое больше, чем все вместе взятое. Искусство Алексея — это искусство честной множественности. Оно не кричит, не требует немедленного признания. Оно ждет, когда зритель замедлится и увидит в нем что-то свое, что тронет и откликнется в душе. В этом заключается тихая сила его искусства. Он не ломает традицию — он расширяет ее изнутри, добавляя к академической форме метафизическую глубину, к маслу — цифру, к русскому взгляду — китайскую линию. И каждый раз оставляет зрителю пространство для собственного прочтения.